Глеб Морев (kritmassa) wrote,
Глеб Морев
kritmassa

Categories:

Из портфеля "Критической Массы", 4: Леонид Шваб об Александре Шарыпове

В последнем, невышедшем, номере "КМ" я планировал дать подборку об Александре Шарыпове (1959-1997), замечательном прозаике, авторе одного знаменитого текста - рассказа "Клопы", который теперь исполняет, например, А. Гордон.

Леонид Шваб написал небольшой текст о нем.

В приложении - рассказ Шарыпова из книги "Убийство Коха", выпущенной во Владимире в 2001 году тиражом 500 экз.

Однажды зимой или летом
Леонид Шваб / Иерусалим

Мы родились с ним в один день. Выяснилось это случайно, в беседе, и я, человек недоверчивый, попросил показать паспорт. Документ был предъявлен незамедлительно, и я прочитал вслух: «24 ноября 1959 г.». Саша был старше меня на два года.
Позже, он не без удовольствия сообщал мне, что в тот же день родились Спиноза, Альфред Шнитке и другие замечательные люди.

В зимний воскресный день (какой это был год? 86-й, 87-й? да и зимой ли?) я трясся в пригородном автобусе. Я ехал к Саше без приглашения. Накануне мы обменялись рукописями. Мы были серьезны, знакомиться так знакомиться.
Я забрал Сашину папку, пришел домой, мы с Генри натопили печку (если это было зимой) – и завалились читать. Я читал вслух. Через полчаса наша ветхая избушка закачалась – мы хохотали. Не могу припомнить в нашей жизни такого счастливого чтения. Мы утирали слезы и пищали, как дети, от восторга.
«Да суть ли комони на Руси? – вскричал Илья.
– Суть комони, да борзы зело. Ходють семо и онамо, жито зоблють, а не дают на ся сести».
«Чудно мне, – говорил юрод, лежа в траве. – Осе: разверзлась твердь, и вышел буй тур, яко гриб. Истинно, всего еси исполнена, земле наша, и многими красотами удивлена еси, и присно тако, – говорил упираясь лбом в лопух, и катилась пьяная слеза по распухшему носу его».
«Печенеги – это как люди, но глаза пустые, и говорить не умеют, а кашляют».
Это из серии рассказов об Илье Муромце. А вот из рассказа «Клопы», впоследствии изданном и переизданном многократно. Говорят главные герои, клопы, то есть.
«Так что, Прокопыч, поворочивай оглобли: там начпрод шиш выдает».
«Гляди-кось, он в галстуке! – подковыривал Миша Чучин. – Будто конферансье, елки зеленые! Чего, Пал Федорыч, али праздник седня какой? Не к вам ли кассу слили?»
Это была нездешняя проза. Это был нездешний автор с беспощадным чувством юмора и малопонятной иезуитски отточенной логикой.

Наутро я поехал к Саше. Он оказался дома, заварил свежий чай. Я попытался сформулировать главную свою мысль – нужно немедленно бросить службу и, не теряя времени, целиком отдаться сочинительству, ибо такая проза обязывает. Саша к моему предложению отнесся без энтузиазма. Он сказал, что лучше всего ему пишется именно тогда, когда на работе все складывается удачно. Я был ошеломлен, но оспаривать Сашину позицию не умел.
Не помню, как складывался дальнейший наш разговор. Скорее всего, мы сверяли пристрастия, этика и эстетика, окопы и полководцы...
Спешу пояснить – ни до, ни после не возникало у меня порыва заявиться в чужой дом без приглашения. Сашино жилище представляло собой однокомнатную квартиру, крохотную и опрятную. Вещи явно дружили с хозяином, пишущая машинка прочно занимала свое место. Несмотря на микроскопические габариты, чувствовалась основательность и надежность обстановки.

Я уезжал от Саши в некотором смущении – я обнаружил рядом с собой соседство таланта такой несомненности и необычайности, что захватывало дух, но наше знакомство ничего для меня не прояснило. Инженер, «технарь» (это Сашино слово), живущий в одиночестве в свежем белокирпичном городке, похожем на его квартирку, километрах в двадцати от Владимира. Исправно ходит на службу, а дома выстукивает на пишущей машинке живую настоящую прозу. С трудом это укладывалось в моей наивной голове.

Виделись мы нечасто. Помню, что Саша беспрестанно переделывал и перелицовывал старые свои вещи. Я сочувствовал, перфекционизм – черта характера, занозистая черта и знакомая мне не понаслышке. Вскоре появился рассказ «Ночной полет», казалось, это другой, незнакомый мне Шарыпов.
Я очень люблю «Ночной полет», на мой взгляд – это один из лучших образцов современной русской прозы. «Ночной полет» – это исключительная точность высказывания, безупречный вкус и запредельное чувство слова, и еще – спокойная легкость письма, присущая только большим мастерам.
Я могу гордиться тем, что в ткани рассказа присутствуют строчки из моего давно не существующего стихотворения «Я знал, но забыл – мы умрем». В «Ночном полете», как ни в каком другом сашином тексте, я вижу автора- художника – а он серьезно интересовался живописью. Впоследствии он писал мне в Иерусалим: «Еще до недавнего времени мелькала мысль – не бросить ли все, купить этюдник и уйти в художники. Теперь уже не мелькает: 33 года, отяжелел на подъем».

Шли горбачевские времена, страна бурлила. В один прекрасный день советская власть сняла запреты на использование «ксерокса» частными гражданами. Мы (авторы «нашего круга») затеяли рукописный альманах под названием «Два-двенадцать» и довели, как ни странно, замысел до воплощения. Конечно, это была игра – подразумевалось создание одноименной литературной группы, но после нескольких застолий и каких-то совместных чтений дело застопорилось. Сашины рассказы опубликовал журнал «Юность», о нем заговорили. В те смутные дни мы относились друг к другу как однополчане, очевидно, нуждаясь во взаимной поддержке в целях сохранения элементарного душевного здоровья.

В сентябре 90-го я уезжал на «постоянное место жительства» в Израиль. Саша изначально считал эмиграцию ошибкой, он говорил о позитивных центробежных силах. Страна была СССР, увидимся ли, думал я. «Главное, что ваши и наши пробки откручиваются в одну сторону», – говорил Саша. Ему оставалось жить семь лет.

И были письма, много писем.
«Мне кажется, что чувство родства может и не включать понимания. Это самое родство настолько тонкая мате¬рия и, я думаю, нет ничего важнее на свете, чем родство, близость или как там это назы¬вается. И пишем мы, может, затем, чтобы породниться с кем-то, кого и на свете, может быть, нет», – рассуждал я.
«По своему опыту знаю, что лучшие куски получаются у меня, когда я пишу или печатаю в состоянии большой усталости, накачанный крепким чаем, когда почти не соображаю не только о чем пишу, но и на какую клавишу пальцем тыкаю», – отвечал Саша.

В 1995 году я приехал в Россию и, не останавливаясь в Москве, направился к нему, в Радужный – так теперь назывался Сашин городок, а вовсе не Владимир-30, как прежде. Мы ходили за водой на родник в лесу, спорили и соглашались, недоумевали, негодовали, смеялись.
Саша был уже болен. Мы вместе ездили в московский онкологический центр, я ждал в коридоре, пока Саша проходил очередное плановое обследование. Добиться от него каких-то подробностей о недуге было невероятно трудно.
Перед тем как расстаться, мы вместе зашли в книжный магазин. Выходили каждый со своей охапкой купленных книг. Возле входа в метро мы распрощались, как оказалось – навсегда.

В последние годы Саша писал роман. Это был странный роман, непривычно многословный и нервный, Саша вкладывал в эту работу все свои последние силы. Он успел опубликовать роман во владимирском альманахе «Стропила», и последние недели Сашиной жизни были омрачены почти тотальным неприятием этого текста редакторами, критиками и переводчиками. Не берусь судить – я был бы слишком пристрастен. Как известно, автор отвечает за свой текст и за свой выбор сам, без посредников.
«...нужен, как это называется, душевный опыт, иначе будет ложь, а этот самый опыт у меня, особенно в последнее время, все какой-то отрицательный, так что иногда даже и слов нет, а только хочется плюнуть» (из Сашиного письма, 1994).

Когда-то я рассказывал Саше о выставке живописи некоей старушки, которая взялась за кисть в преклонном возрасте. Работы ее, в духе народного примитивизма, были несомненно хороши. Я сравнил старушку с Андреем Платоновым, уж не помню почему. Саша не согласился: «То, что вышло из старушки – больше ее. А то, что вышло из Платонова – меньше его, то есть есть ощущение, что там целое, еще одно пространство, огромное и может быть недостигаемое».
То, что вышло из Александра Шарыпова – настолько меньше его самого, что масштабы сбиваются с калибровки. Не нам судить, почему на небесах распорядились так или иначе, но Сашин талант приоткрылся нам из далекого далека на малую толику. Немыслимо малую толику.


НОЧНОЙ ПОЛЕТ
Александр Шарыпов


На следующей планете жил пьяница.
А. де Сент-Экзюпери


Он любил, когда темно, бывать на всяких крышах и видеть огни улиц, разноцветные окна домов, поэтому, выйдя с хлопушкой на улицу и увидев, что темно, полез на крышу оранжевого "Москвича", который стоял у дверей. Крыша гремела, прогибаясь под его коленями, что было удивительно, и его тащили в разные стороны, и он сказал кому-то в лицо, чтоб его не тащили зря, а шли праздновать свой Новый Год, после чего полетел вниз башкой, и его несли в темноту, взяв за штанины и рукава, а вверху виднелись кресты колокольни, и он кричал, что залезет еще на крышу колокольни и ухватится за крест. А в темноте ничего не было видно, и он разбил какую-то банку с капустой, ища выход, и вот, почувствовав жгучий холод, посмотрел на свои руки и увидел, что держит обеими руками обледенелые уши большого чугунного креста, и от неожиданности выпустил их из рук и стал падать, и только открыл рот, чтоб закричать, как встретил спиной твердь. Он ожидал, что еще покатится, что он свалился не до конца, что покатится по крыше колокольни и свалится вниз, потом осторожно приподнялся на локтях и увидел носки ботинок, расплывающиеся в темноте, и крест, торчащий из сугроба, покрытый снегом и потому заметный, как снег. В памяти всплыла какая-то лампочка и дверь под ней, в которую он стучал ногой - да! - где же шапка? - ухватился он за голову, - шапка лежала тут же. Он сел и, дыша, ощутил боль в груди - в той кости, где скрепляются спереди ребра - это мокрый детина налетел на него плечом, и эта самая кость тогда, наверное, треснула, и с тех пор болела, если надышишься холодным воздухом.

- Кладбище, - сказал он вслух, показав пальцем на крест. Рука, описав дугу, попала в карман и вытащила оттуда горсть квашеной капусты и в ней согнутую в три погибели сгоревшую бенгальскую свечу. С трудом ухватив негнущимися пальцами свечку, он бросил ее прочь, а капусту, понюхав, отправил в рот, а потом, пошарив вокруг себя, опять нашел черную свечку, долго смотрел на нее и сунул обратно в карман, после чего стал вставать, но наступил ногой на пальто снизу и опять упал коленками на лед, просыпав изо рта капусту, и усмехнулся над собой, и нелепая снежинка, летя неизвестно откуда, шлепнулась ему прямо в переносицу.
Встав, он налетел животом на ограду, которую скрывала темнота, и, оттолкнувшись от нее, побрел по дорожке, и остановился, раздумывая, в ту ли сторону он идет; посмотрел назад и вперед, но везде была одинаковая темнота со снегом, и тогда он пошел вперед, чтоб делать следы, как на Луне.
- Пустыня, - думал он и говорил вслух то, что думал, роясь в одежде на груди и щупая кость, где скрепляются ребра, - кругом огни и город, троллейбус гудит, а вот, - он поскользнулся и замолчал. Было слышно, как скребут шершавую корку на льду ноги и где-то гудит троллейбус, разгоняясь.
- Оазис тишины, - сказал он, вытаскивая из-за пазухи руку. Темные люди сидели, и казалось, что ждут и встанут ему навстречу, когда он подойдет, но они не вставали, а он едва не упал, зацепившись ногой за неясное скопление веток и бумаг, будто грачиное гнездо, сдунутое ветром. Он посмотрел на ветки и, медленно перегнувшись, уперся руками в снег и, глядя еще раз, решил, что это не гнездо, а венок из елки, а бумажные клочки – вместо цветов, и потащил венок изо льда, и венок стал трещать и ломаться и все равно наполовину остался во льду вместе с иголками. Тогда он понес другую половину и водрузил на одинокий крест, на котором ничего не было, но не как венок, а как гнездо, чтоб прилетали и гнездились тут грачи, и вздохнул.
- Грачи, - сказал он и посмотрел на небо, но небо крутнулось вместе с крючьями веток, и он, чтоб не упасть, ухватился за ограду, громыхнув ее составными частями.
- Я был честным человеком, - сказал он, держась за прутья, расплющенные сверху, и потряс ограду, пробуя ее на прочность, и схватился за голову, чтоб потрогать шапку, и пошел дальше, главным образом по дорожке, изредка натыкаясь на барьеры из снега, сделанные безымянным дворником по ту и другую сторону пути.
- Хуже всего, - сказал он, имея в виду, что хуже всего, если у человека нету глаз назади, и обернулся по поводу красных точек, похожих на глаза. Кто-то большой и черный стоял спиной к нему, он кинул колючим снегом, осыпался снег. Он стоял, шатаясь, и если бы мог, побежал бы, но не мог бежать, потому что все части тела испытывали какие-то сотрясения от бега. Поэтому стоял, глядя на кресты и ограды, а когда защекотало в горле, кашлянул, и опять обернулся, но в другую сторону, и увидел там бледный огонь. Он зажмурился и, вытащив руки из карманов, стал мять и тереть ими лицо, а потом открыл глаза и, когда растаяли розовые фонари, увидел, что огонь все светится. И в голову ему вдруг полезли совсем не страшные мысли.
- Ален, - сказал он вполголоса, - смело товарищи в ногу, - и, торопливо шагнув через барьер, устремился к бледному огню.
Он шел, проваливаясь в глубоком снегу, и капризы тяготения норовили уронить его.
- Спокойно, - сказал он, с грохотом налетая на деревянную ограду. И пошел вперед, но вернулся обратно, потому что ограда уцепилась за пальто и не пускала. - Отдайте, - кричал он, дергая пальто изо всех сил. - Отдайте, дьяволы! А-ат! Духом окреп... - и, выдернув пальто, полетел на деревянный крест и вместе с ним в снег, - в борьбе, - говорил он, пытаясь встать, но, захлебнувшись, кашлянул и опять сел в сугроб и, размотав шарф, стал дышать, глядя в небо. Потом вытянул шею, ища огонь, а найдя, показал на него пальцем, успокоился и снова стал дышать, глядя в небо и на снег под собой.
- Гниль, - сказал он, дыша, и поддел ногой упавший крест, большой, как заборный столб. Он воткнул его в сугроб, но тот стукнулся в сугробе о твердь и подскочил, и он понял, что этот крест не от этой могилы, потому что она каменная, а он деревянный. И была дыра под снегом в плите, но в нее пролез только палец.
- Вот, - сказал он всем, вставая и показывая рукой вперед, и пошел, куда показывал рукой, а огонь вдруг мигнул, погас и засветился так же слабо чуть дальше; он остановился, но тут же пошел еще быстрей, проваливаясь в ямы, перелезая через бугры и натыкаясь на ограды. Ветка, подцепив сверху шапку, скинула ее в снег, за что он сломал ветку и хотел сломать еще, но не мог подпрыгнуть и достать. И вот, когда совсем уже рядом был огонь, он вдруг ступил на твердую поверхность, ударив по ней ногой, и чуть не ткнулся лицом в бледный огонь, но оказалось, что это стекло, под которым смеется кудрявая тетка, а бледный огонь был рядом и везде, где стекла и пластинки.
Обернувшись, он увидел, как вдали горит яркий язычок пламени, и, засопев, пошел к этому язычку, и хотел замахать руками, как бабочка, потому что бабочка летит на свет, но одна рука махнула, а в другой оказался крест, который он повалил в снег и сказал: "Окрепнем", а может, какой-нибудь другой.
Яркий язычок медленно двигался слева направо и потух, когда ветки воткнулись в шапку. Он с досадой отогнал ветки от головы. Впереди опять стало темно, и он ощутил, как холодно и сыро ногам в ботинках, которые сделаны, чтобы ходить по паркету. Ноги дергались на ходу; он хотел зевнуть, но зубы клацнули друг о друга, и тут опять желтый язычок засветился в темноте и стал двигаться справа налево, прыгая и рисуя загогулины в такт шагам, и погас, когда нога наткнулась на снеговой барьер.
- Ходит шо швечкой, - сказал он, разевая опять рот, и со всего маху грохнулся наземь, ударившись об лед локтями. У него засвистело в ушах, и что-то плотное сдавило со всех сторон лицо. Он устало вздохнул и закрыл глаза. Хотелось уснуть и проспать до утра и никуда не ходить; он чувствовал, как горячи веки и тяжелы руки и ноги, и зря все это, зря снег, и лед, и нужно было лишь одеяло, шершавое сухое одеяло сверху, чтоб темно, и еще чтоб снизу было не так холодно, чтоб не лед, не мокрый холодный лед, а хотя бы доски и половик, и можно было уснуть и проспать до утра. Но был только лед, и костяшки пальцев, замерзнув, заставляли отталкиваться и подниматься, упираясь ладонями под себя, и еще он помнил огонь, который горел вдали и звал. Поднявшись, он сразу пошел.
Перед глазами прыгали мячики, и он таращился, стараясь видеть огонь, и остановился, потому что там стоял кто-то. Мысли мешались в голове; он не мог вспомнить, зачем и кто там стоит, только сердце стало стучать громче.
И, вытащив руки из карманов, волнуясь, он пошел к сутулому человеку, застывшему у огня, и спросил:
- Что?
Голос его срывался, и сердце стучало, как колотушка в барабан. Человек молчал, и он подумал, что это, может быть, не человек, а может, человек, который стоит и мерзнет, но почему он молчит?
- Что? - повторил он громче. - Не спится? - а потом с размаху сел на каменную плиту. Большое прозрачное пламя металось по всей плите, будто пытаясь оторваться от черного круга и убежать в темноту, и гудело, и хлопало. А плита была раньше красной, но закоптилась и стала черной, и на черных столбах висела крыша из гранита, а у подножья столбов был грязный лед, на котором сидел он, обняв крест, и выглядывал из-за пламени, и звал человека сесть рядом, но человек не шел, и тогда он замолчал.
Пламя успокоилось и стало гореть ровно, еле слышно шипя. Лед или камень щелкал и трескался то тут, то там, и что-то все время сыпалось после щелчка, как песок. Отставив в сторону крест, он задумал снять свои ботинки, которые сделаны, чтобы ходить по паркету, но тело его и руки двигались слишком резко, и даже голова на шее поворачивалась зачем-то то на один бок, то на другой, а потом взяла и задралась вверх, отчего с головы съехала шапка, и он, чтоб взять шапку, перевернулся на четвереньки, но не удержался и упал вперед, ткнувшись головой в грязный ноздреватый лед, и вспомнил, как, стоя посреди заснеженной улицы, останавливал такси с зеленым огоньком, и такси совсем было остановилось, и он стал дергать дверцу, но то ли он дергал не как надо, то ли не ту совсем дверцу, но дверца не открывалась, и такси вдруг заворчало и поехало прочь, и он, не удержавшись, упал прямо посреди дороги.
- Эй! - крикнул он, перевернувшись обратно и чистя шапку. - Говори чего-нибудь! Новый Год! Слышишь или нет? Молчать нельзя!
Серые от высохшей слякоти ботинки он поставил слева и справа от себя и вытянул ноги к огню, с трудом шевеля закоченевшими пальцами.
- Только не молчи. Стихи читай!.. Песни пой! - глядя на синюю нитку, торчащую из носка, он потянулся и оторвал эту нитку, и, обняв пальцы ног, принялся сжимать их, стараясь согреть, и тут пламя прыгнуло к нему, обдав кислым газом; он отпрянул, упав на локти, и пламя опять притихло.
- Иль села обходи с медведем, - пробормотал он, шевеля пальцами ног, и вдруг услышал чей-то далекий голос. Он прислушался, и ему почудилось, что выпившие девушки идут вдалеке и хохочут друг над дружкой, и он, торопливо
натянув ботинки, полез на четвереньках и спрятался за столб. Потом поднялся и взял с собой крест. Он стоял, слушая и улыбаясь, с открытым ртом, и сердце опять стучало громко, заглушая все звуки. Он оглянулся назад, улыбаясь, а сзади синие фонари уходили в темноту, и он повернулся обратно и прислонился лбом к черному граниту, гладкому, блестящему и с желтым мусором внутри.
И, глядя на мусор, вспомнил, как в троллейбусе стоял, упершись лбом в стекло, залепленное снегом с обратной стороны, а рука его стыла на ледяном поручне, и большой палец вдруг придавило чем-то теплым, и это оказался локоть девушки в коричневой куртке, и он посмотрел ей в лицо и сказал, что вот дом рыжий, как радиола, и она засмеялась, сморщив нос.
Он думал, что сейчас - когда они и он - все пьяные, и пьяные сторожа, и устали, и хотят спать, они обнимутся по крайней мере и постоят, как пингвины, прижимаясь носами и щеками. Он шагнул из-за столба навстречу смеющимся девушкам, но девушек не было, а была темная ночь. Пламя набрасывалось на воздух и пустоту, и прозрачная снежинка, свалившись сверху, ударилась о гранит и полетела, кувыркаясь и ломаясь, к ногам. Он посмотрел на пальцы рук, красные, в черных крупинках вытаявшего мусора и, раскрыв рот, перевел взгляд на синий пушистый шар вдалеке и, не закрывая рта, усмехнулся.
Потом прислонился к черной стене, съехал на корточки и стал смотреть на крест, прислоненный напротив, а смотря, подпирал щеки кулаками. Глаза слезились, и все расплывалось. Обернувшись к молчавшему человеку, он сказал:
- Я знал, но забыл: мы умрем, - и двинул рукой, показывая на крест, отчего тот полетел, но он подхватил его и поставил обратно и, раскачиваясь и подперев щеки кулаками, опять стал смотреть.
Крест был залеплен снегом, который таял и катился вниз, объезжая ржавые шляпки гвоздей, и там, как на велосипеде, стоял ржавый номер 0696, а под перекладиной болталась паутина в изумрудных бусинках влаги, и в ней длинные желтые иголки. И снег, который стал водой, расплывался вдоль по трещинкам, наплывая на свернувшиеся лохмотья краски и отражая в выпуклостях огонь. Он покачал головой и поднялся, щелкнув коленкой.
- Нет, - сказал он, глядя в пустоту и воздух мокрыми глазами. - Что-то здесь недодумано, с этой смертью. Слышь, друг? Не выходит. Не боится никто, и все, бляха, - он нащупал в кармане что-то мягкое и в нем колючее и вытащил согнутую в три погибели бенгальскую свечу, желтую квашеную капусту и в ней ярко-красную клюквину. Глядя сверху на эти комплектующие, он бережно погладил их пальцем все по очереди. Пламя сзади замерло; он заметил это, обернулся и сказал, озаряемый пламенем:
- А замысел был неплохой. Да. Надо признать. Свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду, - и, подняв ладонь с капустой, как бокал, поднес ее ко рту, но отвел, потому что увидел себя в черном граните. А рядом, внизу, отражался огонь толстым и изогнутым, как в кривом зеркале. А сам гранит отделился от деревьев и оград, а деревья и ограды отделились от неба, которое поднялось вверх; и все за ним устремилось вверх - и тонкие стальные прутья оград взлетали вверх, и черные ветки, которые лезли в разные стороны, казалось, только искали лазейку, чтобы пролезть кверху, а вершины так качались, стремясь оторваться от низа, что ему захотелось бросить все и лезть на крышу.
- Магический реализм, - сказал он, выпрямляя свечку, и, нагнувшись, сунул ее в пламя, и ждал, когда она вспыхнет ярким огнем, но она не вспыхивала, а только краснела, а пламя уклонялось. Он, раскачиваясь, терпеливо водил рукой и совал свечку в пламя, но оно уклонялось быстрей, и он не успевал за ним.
- Магический реализм, - пробубнил он в шарф неизвестно откуда всплывшие слова и отдернул руку, потому что свеча вспыхнула, но она не вспыхнула, а просто несколько искр высыпалось из нее и погасло, и тут он вспомнил, что эта свечка уже сгорела и поэтому не горит. Тогда он поднял свечку над головой и сказал:
- Слушайте все! Пусть как будто она горит!
И, подняв ногу, шагнул с гранитного пьедестала на ледяную дорогу, и пошел по дороге, размахивая свечой налево и направо и говоря громко и нараспев:
- Зайки пушистые! Волки зубастые! Белке я рад и лисе! Здравствуйте, мальчики! Девочки, здравствуйте! Здравствуйте, здравствуйте все! Тук-тук-тук! Я Дед Мороз! Эй, кто там прячется? Выходи на середину! Теперь Новый Год! Я Дед Мороз, а вы кто? Прекратить молчание! Нате вам шапку за девяносто рублей! Нате вам!.. Кашне!.. Стило!.. Выходите все! Будем плясать! А вот ключики! Ай, какие ключики! Ключики-бубенчики! Нельзя молчать! Пляшут все! Внимание! Раз, два, три! Магический реализм!
Он повернулся боком и запрыгал приставными шагами:
- Рич-рач, румби-бум, румби-бум, рум-би-бум. Рич-рач, румби-бум, румби-бум, рум-би-бум. Та-рари-рари-рарарарам-пам, та-ра-ри-рари-рарарарам, - он плясал, махая ногами, и, как бубен, звенела мелочь в кармане.
- Рич-рач, румби-бум, румби-бум, рум-би-бум. Рич-рач, румби-бум, румби-бум, рум-би-бум. Вы-ходи-ла на берег Катюша... Эх! На веселый берег, на крутой...
Он плясал, пока все не поплыло у него перед глазами, и тогда, шатаясь, оперся об ограду, перегнулся через нее и отдохнул, мотая головой, разглядывая повешенные на ограду железные венки, а потом поднял голову и увидел на сосне огромный щит, на котором было написано красной краской: "Складирование мусора запрещено. За нарушение штраф".
Он оттолкнулся от ограды и побрел к своему огню, все еще тяжело дыша, но огонь как-то померк, и, оглядевшись, он понял, что за тучами вверху уже начался восход, и пока еще сумерки, но скоро будет совсем светло, и вот поэтому все отделилось и перевернулось.
- Все стоишь, - сказал он сутулому человеку и, нагнувшись и поднеся пальцы к переносице, громко высморкался. После чего, проглотив слюну, поглядел на светлеющее небо, на мерзнущего человека в черном комбинезоне.
- Надо было подержать эту идею в столе, - сказал он и, подняв свой крест, сунул его нижним концом в огонь, и долго ждал, когда тот загорится, но он не стал гореть, а только зашипел, и из него полезла наружу белая пена и пошел пар. - Понимаешь, дело-то в чем? Не боятся ничего. Египтяне, жены... мать... жнецы. Думают: зароем в землю - и вырастет десять человек. Им же говорят: при жизни, дура! При жизни! - он постучал кулаком по лбу и махнул рукой, и закинул крест на плечо.
- Эй! - крикнул он, держа одной рукой крест за мокрую перекладину, а другую засунув в карман. - Эй! Дядя летчик! Парле ву франсе? Десин муа ен мутон! - и, не услышав ответа, пошел навстречу тускнеющим фонарям.
Он шел под фонарями, шел под черной крышей, спускался вниз по лестнице на обычную улицу, он шел по пустынной светлой улице и кричал.
- Эй! Аще убо ревенонз а но мутон! Медам! Месье! Ревенонз а но мутон! Десин муа ен мутон! Силь ву пле!* - кричал он. На лицо ему садились холодные мелкие капли, возникающие из ничего. Они клубились в воздухе как пыль, которую не видно в тени. Зато с крыш капали крупные капли, разъедавшие лед на тротуаре, а из водосточных труб текли струи, как из дул чайников, и вода пузырилась и журчала в блюдцах, вытаявших во льду, и ноги разъезжались на сером в темных пятнах тротуаре. Январь был как апрель, или как январь, но в Париже.
- Десин муа ен мутон! Эй, кто-нибудь! Выходи из ящиков! Неужели все перемерли?
- Пф, - треснул сзади крест, и он обернулся, и полоса дыма возникла перед ним и поплыла, распадаясь в клочья, а на льду лежала красная крошка, и стала ярко-желтой, а потом погасла и исчезла, и он пошел дальше, проткнув лбом висящий в воздухе голубой огурец.
- Ле конкомбр бле, - сказал он, ощущая потребность говорить по-французски, потому что все было как в Париже, и даже Эйфелева башня чернела вдалеке, но какая-то чересчур голая, будто тут с нее все облетело, не выдержав морозов.
- Ля Тур Эйфель ню, - сказал он и остановился, услышав далекий нарастающий гул. Что-то приближалось сзади или сверху неумолимо; он смотрел на бело-голубой киоск, мокрый от воды, стараясь запомнить. И когда уже дальше некуда было нарастать, что-то знакомое и родное лязгнуло сзади. Он обернулся и увидел смотрящий на него троллейбус. Он смотрел на троллейбус и ждал, что будет. И в самом деле: из дверей вышла девушка в тигровой шубе и прошла, не глядя на него, и поскользнулась, и пошла дальше, и мокрая пыль садилась на нее; прогнувшись назад, он смотрел на ее красный шарф; когда она прошла мимо, он сказал:
- Ну что же вы, - троллейбус лязгнул дверьми, - что же вы, - сказал он, прогнувшись вперед; троллейбус загудел и задрожал, но колеса вертелись на месте, разбрызгивая воду.
- Куда же вы! - спохватившись, крикнул он вслед девушке. - Почему вы не обняли меня? - он сделал шаг, но поскользнулся и отчаянно засеменил ногами, прогнувшись назад; троллейбус смотрел на него и трясся, - нас же не будет! Стойте! - кричал он, широко расставив ноги и прогнувшись вперед. - Так не делают! Так делают одни мытари! Да стойте! Слушайте! Я пророк! Я Дед Мороз! Я Прометей! Я похитил огонь!
Он сделал шаг, но опять поскользнулся и взмахнул руками; крест поехал с плеча и упал ребром, крякнув как кукла; постоял на ребре и шлепнулся плашмя в лужу, обрызгав его ботинки. Девушка оглянулась издалека и пошла дальше, закинув на спину красный шарф. Троллейбус отъехал одним боком.
- Недодумано, - сказал он. И сел на корточки, обхватив голову руками, и сдавил ее изо всех сил. - Недодумано! - крикнул он в отчаянии, понимая, что не успеет.
Бух - бух - бух - бух - дружно топая, к нему торопливо бежали сторожа.


Tags: Критическая Масса
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments