Глеб Морев (kritmassa) wrote,
Глеб Морев
kritmassa

Category:

Анатолий Барзах о Премии Андрея Белого

Курицын посетовал, что, мол, не пишут про Премию Белого. В ответ написали Кузьмин, Левенталь, Вик. Топоров (человек скандальный, что хорошо, но глупый, что досадно; учтем его тут для статистики), а теперь вот Анатолий Барзах. Публикуется с разрешения автора. В преддверии церемонии вручения премий - 27 числа - такое оживление дискуссии очень даже полезно.

ПО ПОВОДУ ДИСКУССИИ О ПРЕМИИ АНДРЕЯ БЕЛОГО

Курицын, начавший эту дискуссию, выделил две проблемы:
1. Превышение (с его точки зрения) лимита премий, даваемых реально «за заслуги», а не за конкретное произведение, а также определенная «академизация» премии.
2. Отсутствие резонанса и шире: истощение некоего сообщества, которое ассоциируется с премией.
Попробую если и не возразить, то постараться понять, о чем идет речь.

Что касается первого, то я готов высказать даже более радикальную точку зрения: мне кажется неправильной (или, точнее, уже не актуальной на сегодняшний день) идея Димы Кузьмина о совмещении в Премии Белого парадигм «премии поиска» и «премии Пантеона». В рамках премии существует номинация «за заслуги» и она, по моему мнению, должна исчерпывать стремление формировать Пантеон. Всем остальным номинациям следует, мне кажется, абстрагироваться (насколько возможно) от «заслуг». Существует реальная опасность награждения «своих» (и одновременно априорного отвержения «чужих») — в том числе и с целью «создания и укрепления некоего сообщества» вокруг премии. А эта тема, между прочим, — центральная в выступлении Курицына, так что, если приглядеться, в его тезисах содержится некоторое противоречие. Ведь вот упрекает же он Комитет в том, что тот «не замечает» определенных авторов. «Заметить» — т. е. включить хотя бы в шорт-лист — это значит, по Курицыну, и он прямо об этом говорит, приобщить к чаемой «среде». Таким образом, он сам невольно совершает ту же ошибку, что и жюри, не всегда способное отвлечься от аргументов ad hominem.

Другой разговор, что премии стоит перестать «делать вид», что всегда отмечается одно произведение, обязательно последних 2—3 лет. В том же награждении, скажем, Ильянена стоило ясно и четко заявить, что премия дается не только за «Бутик Vanity», но и за «И финн», и за что-то еще, точнее, за новую поэтику, которая становится яснее и выпуклее после нескольких книг и ценна в значительной степени именно тем, что оказывается не инструментом на один раз, а живым, хотя и конечным, организмом. Это уже не формирование Пантеона, но более основательный и честный подход. Литература состоит не только из «произведений», но и из неких более сложных «объектов». И это не тождественно «заслугам». Собственно, по сути дела, таково и было нередко неявное основание для премирования — просто надо немного изменить «Положение о премии» и делать это эксплицитно.

Но если я солидарен с Курицыным, что в отношении к проблеме «заслуги» vs. «произведение» премия нуждается в корректировке, то с его упреками в «академизации» и с конкретными примерами «ретроградности» этого рода я решительно не согласен (кстати, он не одинок, и в Комитете подобное мнение высказывалось). Курицын прав, награждение Лаврова имеет вполне очевидное символическое значение — но вовсе им не исчерпывается. История выдвижения его на премию (не вдаваясь в детали) доказывает, что никоим образом это выдвижение к юбилею привязано не было, и если бы не некоторые вполне, скажем так, случайные обстоятельства, он был бы награжден в прошлом, неюбилейном году. Да, Лавров не является ярким новатором в своей области и, казалось бы, по этому критерию для премии «не подходит». Однако его исследования — это образец высочайшей филологической культуры, причем, что важно, применительно к самому что ни на есть авангарду, каковым является творчество патрона премии. Но, даже и отвлекаясь на время от «авангардности» «объекта», тот факт, что премия в лице Тименчика и Лаврова воздает должное филологии per se, имеет, на мой взгляд, принципиальное значение, — что вовсе не означает, в то же время, что только подобные авторы будут впредь всегда — или даже просто часто — попадать в поле зрения премии: я бы, скорее, назвал эти присуждения, особенно в случае Лаврова, исключением, но исключением не юбилейно-, а содержательно-символическим, знаковым, жестовым (и юбилейность это только подчеркивает).

И тут мы незаметно переходим ко второй обозначенной Курицыным проблеме. Речь идет об отсутствии адекватной среды. Проявлением и причиной/следствием этого отсутствия, вполне справедливо, считается отсутствие адекватной критики, вообще какой бы то ни было внятной реакции на произведения, оказывающиеся в поле зрения премии. Но о какой критике мечтают «критики премии»? что они под этим понимают? Курицын четко это не формулирует, хотя его негативизм по отношению к «академикам» многозначителен. Куда более определенен Вадим Левенталь (курсив мой):

«Литературоведение — дело специальное, в большинстве случаев в высшей степени цеховое, постороннему там быстро становится скучно. Так что когда всех убеждают, что так и только так нужно писать о литературе и вообще о ней рассуждать, а если ты не литературовед, то сиди помалкивай и слушай умного дядю, — народ разбегается, как по сигналу воздушной тревоги.
В действительности же дело обстоит ровным счетом наоборот. Литература — максимально демократическое поле. Любой должен чувствовать себя в праве порассуждать о прочитанной книге — иначе на фиг автор ее писал?»

Хотя Курицын этого прямо не говорит, но, похоже, и ему скучно при чтении «Ахматовой» Тименчика. И он тоже ориентирован на этого пресловутого «любого» (хоть и из сравнительно узкой среды — и это, как мы увидим, принципиальный момент). Вот против этого и направлено (для меня) награждение Лаврова и Тименчика. Сам лауреат (последний из названных) предельно четко это сформулировал: «Филология отмечена лестной наградой в тот момент, когда ей наперебой предлагают перестать быть собой, переквалифицироваться в публицистику и в педагогику для этически и эстетически отсталых детей века..., и “делать красиво” читателю, тому, как говорил Зощенко, “веселому читателю, который ищет бойкий и стремительный полет фантазии”». Я понимаю, что несколько передергиваю, но, право, мне трудно представить себе, чтобы Тименчик даже в почти приватной live-journal’овской публикации позволил бы себе спутать Александра Лаврова с Александром Скиданом, как это позволил себе Курицын, говоря о процедуре вручения премии Тименчику («речь поддержки», как ее назвал Курицын, читал первый Александр, а второму-то как раз в том году вручалась премия по поэзии). Это, конечно, малозначимая мелочь, но характерная. В филологии, — как, впрочем, и в литературе вообще, частью, а не обслуживающим аппаратом которой филология и является — нет мелочей. И об этом-то, в частности, и повествуют сами предельно «мелочные» исследования Тименчика и Лаврова, потому они и могут быть кому-то из «веселых читателей» казаться «скучными», лишенными «новаторства».

Авангард (не станем тут дискуссировать о смысле этого термина: просто мне претит слово «инновация») нуждается в филологии, недаром «золотой век» русского авангарда — это и «золотой век» русской филологии (с небольшим и объяснимым смещением по времени). Более того, они взаимо-«опыляли» друг друга.

При этом в отношении Тименчика Курицын и по сути дела не прав: не противодействуя впрямую тому «размыванию дискурсивных границ», которым отмечена литература последних десятилетий, Тименчик дает свою, в высшей степени оригинальную версию конструирования «эстетического измерения филологии» — как говорится в «формуле» его награждения. Это вполне определенная новизна, едва ли не революционная, как отмечалось многими рецензентами, но доступна она для понимания отнюдь не «любому», пускай даже и из сравнительно узкой «среды», тут нужен некоторый профессионализм. У Лаврова этого, конечно, нет: тем чище и определеннее в данном случае message поддержки филологии как таковой, и филологии авангарда, в частности.
Критика не должна быть второразрядным исследованием, не должна быть открытым «любому» полем «порассуждать», как к тому призывает Левенталь (и не он один). Любопытно, что Левенталь, рисуя возникновение желанной «среды», рассчитывает на появление «юного и наглого чахоточника..., не читавшего Виноградова, но с бойким языком и гибкой мыслью». Как явствует из нарисованного образа, да и из заглавия его реплики («Курицын, Виноградов и Белинский»), он имеет в виду нового Белинского. Но Белинский-то как раз был именно что литературоведом, неплохого, прямо скажем, для своего времени уровня. И Гегеля (подставим его, с должной иронией, на место Виноградова) хотя и не читал, но под руководством Бакунина достаточно глубоко проработал. То, что Левенталь об этом «забыл», «не принял в расчет», тоже весьма характерно.

В дискуссии несколько раз с нескрываемой завистью к его «эффективности» поминается Лев Данилкин: вот уж к кому в полной мере применима характеристика «с бойким языком и гибкой мыслью». Таким образом, спорящие выдают свое истинное (и популярное в «нашей» среде) желание: появление своего Данилкина; «Данилкина», но «своего», «вменяемого», как принято говорить. Но «Данилкина», вот в чем беда, отнюдь не «Белинского».

Мне тут же возразят, что «дай нам бог Белинского, но пусть хоть Данилкин появится, противопоставления и предпочтения нет». Не соглашусь: я усматриваю вполне определенную тенденцию именно что предпочтения. Может быть, не конкретно в отношении критики, может быть, у разных участников диалога свои индивидуальные акценты, касающиеся набора имен, тактики и пр., но общая тенденция, на мой взгляд, вполне определенна. Вот Курицын упоминает «без малого гениальные» «остро-современные тексты Линор Горалик», затем утверждает, что «Акунин — куда больший новатор, чем недавние прозолауреаты Юрий Лейдерман и Эдуард Лимонов» и наконец без тени сомнения провозглашает «вполне себе новаторским» роман Павла Крусанова «Укус ангела». Я не приравниваю Горалик или Круглова, «великолепного автора», по мнению Курицына, к Акунину и Крусанову, даже не сравниваю. Но в целом в этом наборе имен, в той тенденции, которую они вместе, — тем не менее, вместе, — представляют прослеживается одна «идея»: идея «доступного авангарда», «масс-культуры для избранных».

Эта же идея стоит и за курицыновским, со ссылкой на Кукулина, призывом к поиску выражения «жизнеспособных модусов конкретного человечьего бытия», и желательно еще модусов «живых и окровавленных» — вместо «фокусничества». Это понятно: любая апелляция к «общности», любой поиск «общности» неизбежно влечет за собой выдвижение во главу угла этической проблематики, проблематики экзистенциальной — неизбежно в ущерб иным измерениям искусства. Кузьмин вроде бы полемизирует с Курицыным, резонно втолковывая ему, что любой настоящий, заслуживающий внимания эксперимент и является «специфически развернутым ответом на вопросы вида “кто мы, зачем мы, куда мы идем”». Возражать против этой установки нелепо, однако смущает модальность выносимых во главу угла вопросов. Возможно, и вопреки намерениям того, кто сформулировал эти вопросы, они демонстрируют принципиальную солидарность спорящих: «жизнь», что бы под этим «термином» ни понималось, становится приоритетнее, «главнее» литературы, языка, слова. Мы действительно никуда от этих вопросов не уйдем — но только «в конечном счете», они сами по себе (на мой вкус) непроизносимы, не могут входить в инструментарий анализа.

Ту же тенденцию можно усмотреть в целом ряде иных явлений: и в «левом повороте» Александра Скидана, и в несомненно замечательном тексте Львовского «Своими словами» и в том резонансе, который этот текст, равно как и известное выступление Кирилла Медведева, получил — да даже в интереснейшем спектакле Дмитрия Крымова «Opus № 7». Я не выступаю против этих явлений; не выступаю я и за то, чтобы их не замечать, — но это, на мой (возможно, чересчур отстраненный от живой «литературной жизни») взгляд, явления, с которыми Премия Белого должна всего лишь заинтересованно сосуществовать, не более.

«Дух премии вступает в противоречие в духом эпохи». Это совершенно точно — но это вовсе не значит, что премия должна смириться и следовать противоречащему ей духу. Ровно наоборот — рискуя, и тут Курицын абсолютно прав, окончательно маргинализоваться. В чем я ничего дурного не вижу.

Ведь один из главных тезисов выступления Курицына и всей последующей дискуссии — призыв к «собиранию земель», к созданию/восстановлению некоего сообщества, некой среды: «...Стоит, пожалуй, самим как-то инициировать интерес общественности (имея некие медиа; зная, как проводятся круглые столы, вечера и т. п.». Та же проблема заботит и некоторых членов Комитета. Само по себе это стремление кажется очевидно оправданным, да оно таковым и является. Но в том контексте, о котором я говорю, оно приобретает несколько непредвиденный оттенок; предельно огрубляя: оттенок понижения уровня притязаний, понижения уровня вообще. (Курицын со своей феноменальной чуткостью и способностью если и не продумать, то прочувствовать все до конца этот оттенок даже и эксплицирует, негодуя на «академиков»).

Да, премия (что особенно очевидно изнутри) действительно в кризисе, и тут можно с Курицыным согласиться. Но симптомами этого кризиса, на мой взгляд, являются вовсе не награждения «академиков», не неуклюжее порой смешение «заслуг» и «произведений» (это как раз дело поправимое, один из вариантов я попытался выше обрисовать), а очевидный дрейф в сторону «масс-культуры для избранных», «авангарда с человеческим лицом», так сказать «экзистенциализированного авангарда». Оговорюсь еще раз, что вовсе не считаю этот феномен сугубо негативным, более того, категорически приветствую появление соответствующих вещей в шорт-листах. Я не склонен именовать нынешний список лауреатов «стыдным провалом» (как Курицын), но появление в нем одновременно книг Секацкого и Круглова считаю явным симптомом неблагополучия, свидетельством того самого дрейфа. Тем более, если принять во внимание доминирование литературы данного «направления» («масс-культурного авангарда») в шорт-листе по прозе этого года (кроме Секацкого, это Кудрявцев и Горалик). Особенно характерен здесь Секацкий: он, на мой взгляд, в последние годы осознанно и максимально публично совершил этот поворот, и его награждение не до, а после «преображения» становится по-своему символичным (отвлекаясь от реальной аргументации этого награждения, где, конечно, решающую роль играли прошлые «заслуги»; важно звучание самого факта). Шорт-листы премии Белого последних годов все более насыщаются произведениями, которые, с той или иной степенью приближения, могут быть соотнесены с этой парадигмой: Петрушевская, Шишкин, Гришковец, Элтанг; есть соответствующие аналоги и в «теории», например, Липовецкий. Повторю, что никоим образом не отрицаю за перечисленными авторами многообразных достоинств, и сам был и остаюсь сторонником того, чтобы они были отмечены. Однако общая тенденция и особенно результаты этого года внушают определенные опасения. Боюсь оказаться прав, но тон обсуждения действительно эпохальной книги переводов Целана, труд над которой Белорусца и Баскаковой удостоен премии в номинации «за заслуги», свидетельствует о том, что и эта книга, и эта поэзия рассматриваются как отражение «живого и окровавленного модуса конкретного человечьего бытия», как ответ на вопросы «кто мы, зачем мы, куда мы идем» — то есть, вопреки внутренней сути этой поэзии (в моем, естественно, понимании), как классический образец «экзистенциализированного авангарда» (повторю еще раз, что «термины», употребляемые мной, заведомо неточны.

Последний пример понуждает меня сделать важную оговорку. Я сознаю, что, скажем, творчество Круглова или Горалик далеко не исчерпывается принадлежностью к описываемому направлению. Это направление формируется не только и даже не столько «произведениями», сколько их рецепцией. Другой разговор, что «нет дыма без огня», во всяком случае, что касается упомянутых авторов. Мне не хотелось бы относить к «квазиавангарду», скажем, творчество Бориса Херсонского. Но рецепция этой поэзии явно пытается вытолкнуть ее в поле «экзистенциальности».

«Квазиавангард» пытается занять узкую нишу между «историческим авангардом» и постмодернизмом, стремясь совместить преимущества обеих позиций: избранничество не дезавуируется вовсе, но становится коллективным, при этом для коллектива ограниченного, что позволяет и сохранить сам статус избранности, и сочетать ее с неким вариантом постмодернистского демократизма и этической озабоченностью (последнее, как кажется, не имеет прямых аналогов ни в одной из «синтезируемых» моделей). Так и просится сравнение с небезызвестным «избранным народом»... Не исключаю, что здесь можно проследить и некую преемственность с уникальным феноменом «советской интеллигенции».

В сути происходящего позволяет разобраться (если и не разобраться, то хотя бы поместить в нужный контекст) книга Олега Аронсона «Коммуникативный образ», отмеченная в прошлом году нашей премией (что тоже симптоматично). Ее пафос заложен с самом ее заглавии, в основном понятии, развитию которого она посвящена. В искусстве важнее всего оказывается «общность с другими» (Аронсон тут же довольно изобретательно «вербует» в союзники Хайдеггера: «... или само “бытие-с-другими” (Хайдеггер)»). «Любовь и война, страх и скука, радость и вера» — вот те «аффективные состояния», «несущие в себе нередуцируемый момент общности», которые и становятся, огрубляя, материалом, источником нового искусства, искусства, в центре которого — «коммуникативный образ», то есть образ по определению взывающий к некоей общности и ее формирующий. Аронсон оказывается как бы теоретиком «нового направления», точнее, его «предтечей», поскольку работает в основном еще в рамках постмодернистской парадигмы.

Один из главных вопросов, на который ищет ответ Аронсон, — «какова связь жизни и поэзии?» — самой постановкой своей подразумевает приоритет непосредственной экзистенциальности, то есть тех самых (я огрубляю, но вновь с целью обнаружить определенную тенденцию) «модусов конкретного человечьего бытия». И дальше: «...Единственный способ ... проявления» поэзии — «действие по обнаружению человеческой общности». «Поэтическое и этическое удивительным образом соединяются»: Аронсон и здесь угадывает одну из коренных тенденций — потребность в непосредственной этической обеспеченности поэзии, литературы. Эта потребность может принимать самые разные формы (как, например, у Скидана или у Медведева), весьма далекие от того, что имеет в виду Аронсон, — важно, на мой взгляд, усмотреть за этой пестротой вполне определенный дрейф. И далеко не случайно в тексте Аронсона возникает словосочетание «поэтический императив». (Артем Магун очень точно подметил в свое время «удивительный морализм Аронсона».)

А о том, что при этом идет определенная «игра на понижение» свидетельствует противопоставление Аронсоном «непосредственной» поэзии Интернета «высокомерию» профессиональной поэзии, целиком помещаемой в поле диалектики «господина и раба» (кстати, то же противопоставление несколько в ином контексте возникает и у Курицына). Я понимаю, что мысль Аронсона тоньше и глубже, и не хочу здесь углубляться в анализ его весьма продуктивных идей и наблюдений — важна угадываемая за ними тенденция, резюмируемая словами, поразительно совпадающими по интенции с ламентациями Курицына: «Поэзия же, достигнув высот мастерства, лишилась сообщества читателей» — разве что слово «поэзия» заменить словосочетанием «Премия Андрея Белого».

Исчерпанность Романтизма (и прочих меганарративов) толкает на отбрасывание «возвышенного» как такового (к чему имеются более чем серьезные основания). И Аронсон оказывается в одной упряжке и с Кругловым (при всем моем к ним обоим интересе и уважении), и с Левенталем.

Но позиция Аронсона более радикальна и «социальна», он склонен смещать свой интерес в сторону более массовых явлений (как точно формулирует тот же Магун, Аронсону свойственна «утопическая апология массовой культуры» — тут Аронсон вновь ближе к Курицыну, чем к другим персонажам этой истории). Та новая тенденция, о которой я говорю, напротив, склонна довольствоваться неким компромиссом, неким паллиативом, а именно, апелляцией к общности, но сравнительно узкой, по-своему элитарной, без радикальной потери «возвышенного», но «возвышенного», слегка, извините за «каламбур», «пониженного» (экзистенциализацией, моральным заданием прежде всего), «человеческого», адаптированного для хотя бы мало-мальски заметной аудитории (наилучший пример — Круглов). Это, условно говоря, «возвышенность души», а не дискредитировавший себя «горный хребет духа». Такой компромисс представляется даже более неприемлемым, чем честное и бескомпромиссное отрицание.

Я отдаю себе отчет в том, что не в состоянии предложить какую-то «позитивную программу». Критика Аронсоном (и многими другими) традиционных отношений «автор/производитель—читатель/потребитель», традиционной (в том числе и авангардной) модели литературы слишком серьезна, чтобы делать вид, что за 30 лет ничего не произошло. Но предлагаемые варианты решения вызывают у меня недоверие. «Возвышенное», «избранничество», по-видимому, уже невозможно восстановить как таковые. Да и не нужно. Но они должны, как кажется, приобрести новое содержание, преобразиться в нечто иное, но хранящее хотя бы следы «трансцендентного». «Синтез» авангарда и постмодернизма, предлагаемый в рамках обсуждаемой модели, представляется бегством от поднимаемых кризисом обоих направлений проблем, а не их решением. Может быть, именно Премия Белого призвана такое новое решение искать.

С другой стороны, не надо быть психоаналитиком, чтобы понять, что мое к любой общности недоверие и отталкивание от нее — это, возможно, всего лишь защитная реакция неисправимого аутсайдера.

P.S. Реплика Вик. Топорова по поводу обсуждаемой дискуссии не стоила бы упоминания (возвращая автору его упрек в адрес премии, я бы сказал, что статья эта, в отличие от многих иных его выступлений уныло неталантлива, лишена характерной для него раньше, пускай и гнусноватой, но яркости) — не стоила бы, если бы не приписываемая Топоровым премии «установка на захват “литературной власти”». Если пренебречь некоторыми (впрочем, весьма важными) нюансами — не об этом ли, в конечном счете, ведут речь те, кто ратует за «воспитание адекватной среды»?

Анатолий Барзах
Tags: Литературное сегодня
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments