Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Итоги

Состоявшаяся и даже идущая кое-где до сих пор дискуссия о текстах Виктора Топорова оказалась полезна одним: были внятно обозначены представления литературного сообщества о допустимом и недопустимом в критике.

Вадим Левенталь высказался в том духе, что Топоров большой мастер, т.к. "балансирует на грани", нигде ее не переходя. К тому же он персонифицирует нелицеприятную, некоррумпированную дружбой и приятельством, литературную критику, что такая редкость в том обществе взаимного восхищения, какое представляет собой, по Левенталю, наше литсообщество. Вадиму вторит Галина Юзефович. Ей, правда, Топоров ужасно неприятен, но приходится себя пересиливать - "отшелушивать брань и грубости". В отшелушенном же виде - перед Юзефович предстает уникальный автор, способный на такую яркую любовь или ненависть, на какую не способен никто из наших анемичных, "не холодных и не горячих", современников.

(Заметим, что то же самое, в сущности, утверждал ранее и Дмитрий Бавильский. У него, впрочем, были и более прихотливые идеи об игре Топорова с "медийными образами" и пр., но они высказывались в подзамочной записи и при попытке обсуждения их вслух автор очень застеснялся. Как, кстати, застеснялся и сейчас, отказавшись от своего постоянного сотрудника и делегировав всю ответственность за появление его текстов формальному редактору рубрики. Поэтому его в расчет брать на всякий случай не будем.)

Страстность и борьба с коррупцией дружбы и обществом взаимного восхищения - это очень хорошо и интересно. Об этом можно долго рассуждать, а на Опенспейсе этой проблеме был даже посвящен специальный блок материалов, в том числе отличный текст Льва Данилкина.

Но как-то не получается. Потому что вы говорите о "балансировании на грани" и о "резкой, бескомпромиссной критике", но я-то помню, как увидел имя лежавшего тогда в коме Василия Аксенова в специально изобретенной Топоровым "для итогов года" номинации - "полуживой классик". И я думаю, неужели Галина Юзефович продолжала бы говорить о том, что здесь, конечно, Топорову "изменили вкус и мера", но, "в целом он персонаж нужный и полезный", если бы этот "полуживой классик" относился не к покойному Аксенову, а - не дай Бог - к ее отцу, писателю Юзефовичу? Или все-таки такая горячность и страстность показались бы ей чрезмерными?

Сегодня я читаю первую строку новейшего опуса Топорова: "Пусть о Татьяне Москвиной напишет кто-нибудь иной из наших жирных фриков: допустим, Дима Быков…"

Вадим Левенталь, вам все еще продолжает казаться, что идет искусное балансирование на грани? Вы по-прежнему полагаете, что "жирный фрик" (пусть и в стихотворной пародии) это хорошая альтернатива так надоевшим вам критическим комплиментам?

Я не ценю позднее творчество Аксенова и совсем не поклонник Быкова - и готов приветствовать любую их резкую критику (а резкую критику Быкова и сам публиковал в "Критической Массе"). Виноват - не любую: такую критику я публиковать не готов. Такую критику я не готов признать имеющей право на существование. А коли она существует - я не готов признать за ней право называться критикой и располагаться в публичном пространстве. В специальной зоне, маркированной как опасная, - да, пожалуйста.

Исторически сложилось однако, что в нашей печати нет специальных вольеров для инфицированных авторов. Издание, публикующее такую критику - публикует ее наравне с другими материалами, игнорируя ее особый статус, если угодно, нарушая карантин. Нарушение карантина ведет к неизбежному инфицированию всего издания.

Есть известная фраза Ахматовой про "добрые нравы литературы". "Добрые нравы литературы" - не значит "добренькие". Добрые нравы литературы имеют в виду и полемику, и критику, вплоть до резчайшей. Они не имеют в виду мордобоя и плевков, пасквилей и уличных дразнилок.

Когда-то Цветаева написала статью "Цветник", где цитировала критику нелюбимого ею Адамовича, как примеры непозволительных суждений о поэзии. Из текстов Топорова, как все прекрасно понимают, составить такой "цветник" будет несложно. Но много чести. Даже двух приведенных мною примеров достаточно.

Мне достаточно. И я хочу понять - а Галине Юзефович, Вадиму Левенталю и другим защитникам Топорова - нет? Нужны еще? Или даже в любом количестве всё это для них - в нынешнем порядке вещей и они не считают это опасной инфекцией?

Если да - ОК, у меня больше не будет вопросов. Зато будет хороший материал для будущего вирусолога культуры.

Лариса Георгиевна Степанова (1941-2009)

"Реабилитация"

Так назывался последний текст Хармса. Странно, что А.А.Кобринский в своей книге, приводя цитаты из донесений сексота, послужившие основанием для ареста Д.Х. в августе 1941 года, говорит о "мельчайших частицах правды и тоннах лжи". Инерция недоверия к советским следственным делам после 1936 года мешает биографу услышать подлинный голос Д.Х.: "Если же мне дадут мобилизационный листок, я дам в морду командиру, пусть меня расстреляют; но форму я не одену и в советских войсках служить не буду, не желаю быть таким дерьмом. Если меня заставят стрелять из пулемета с чердаков во время уличных боев с немцами, то я буду стрелять не в немцев, а в них из этого же пулемета. <...> Для меня приятней находиться у немцев в концлагерях, чем жить при Советской власти". После "Блокадных дневников и документов" ясно, что так говорил не один Хармс.

Когда его взяли, в кармане пиджака лежала рукопись "Элегии" Введенского, которую он повсюду носил с собой. Через месяц того арестуют в Харькове. Кобринский пишет (да и я сам писал раньше) о "превентивном аресте" в числе людей, репрессировавшихся ранее. Из давней ("Сборище друзей...") и недавней публикаций ясно, что и Введенский был взят "за дело" - он ждал прихода немцев и уклонялся от эвакуации. Ну и, само собой, "разговоры", мельчайшие частицы правды, сохраненные доносчиками.